Рубрика: История болезни

Светлой памяти матушки моей Я сидел на кровати, листал потрепанный журнал, краем глаза наблюдая как мама в очередной раз задумчиво перебирает содержимое старого потрескавшегося кошелька. Содержимого было всего ничего: одна монетка в двадцать копеек, еще одна пятнадцатикопеечная, три штуки по десять копеек и несколько медяков – всего семьдесят четыре копейки. Если бы эти деньги принадлежали только мне, то я бы чувствовал себя богачом. Столько всего интересного можно было бы совершить, если бы в кармане было семьдесят четыре копейки!.. Например, сходить в детский кинотеатр "Искра" за десять копеек, потом прокатиться на карусели "Ромашка" и сыграть разок в "Морской бой" в парке аттракционов. И еще осталось бы целых тридцать четыре копейки – как раз, чтобы зайти в пирожковую и купить пару сочных пирожков и чашку ароматного кофе. Сказка!.. Звяканье мелочи вернуло меня в реальность. В которой все было гораздо прозаичнее: сперва меня угораздило схватить очередную ангину и маме пришлось брать больничный лист. Сидеть дома с мамой хорошо, вот только денег за это почти не платят. Потом настала очередь мамы идти в отпуск, из-за больничного листа отпускных насчитали мало, нужно было "как-то тянуть до получки"… Не дотянули. До дня выдачи зарплаты было восемь дней. Прожить вдвоем восемь дней на семьдесят четыре копейки было совершенно невозможно. А ведь еще и на дорогу до работы деньги нужны… Мама в очередной раз вздохнула и решительно сгребла мелочь в кошелек. – Сежка, а что мы с тобой киснем? Лето на дворе, жара. На пляже мужики загорают и пиво пьют. Бутылки чуть не на каждом шагу валяются. А каждая бутылка это двенадцать копеек. Соберем бутылки, сдадим – вот и перезимуем! От неожиданности я выронил журнал. Лазать по помойкам и собирать бутылки – что может быть позорнее? А если кто из знакомых увидит? Потом во двор не выйти будет, задразнят! Стыдоба! – Ничего стыдного! Если бы на земле деньги валялись, ты бы постыдился их подобрать? Вот то-то. А бутылки те же самые деньги. Которые нам сейчас очень нужны. Я остатний чай утром заварила, больше заварки нет. А купить не на что, пачка семьдесят шесть копеек стоит. Так что нечего тут рассусоливать, бери вон авоськи и пошли. – Я-а? – Возмущению моему не было предела. – Мне-то с тобой зачем идти? – Поможешь. Заодно и воздухом свежим подышишь, а то целыми днями дома сидишь, вон зеленый весь... Возражать было бессмысленно: если уж мама какую мысль себе в голову вбила, то переубедить ее невозможно. Злой на весь белый свет, я сунул в карман старых школьных брюк две сетки-"авоськи" и поплелся вслед за мамой.

24.05.2014 г. 0 ч 03 мин. Собирался сегодня на Петербуржский книжный салон, надеялся найти издателя для своей книжки. Очень хотел затащить на это мероприятие Славку, но третий день не могу дозвониться. Надеялся, что по сложившейся уже традиции Славка перед днем рождения взял отпуск и укатил куда-то. Во время нашей последней встречи Славка в Финляндию хотел смотаться. Пять минут назад мне пришло сообщение от Наили, двоюродной сестры. Славка умер...   Со Славкой нас свела судьба тридцать лет назад, когда меня вышибли из школы 154 и, после долгих перефутболиваний, взяли в школу 163. Запихнули сперва в пятый "Б". Но там я не прижился, для одноклассников был явно чужим, да и с классным руководителем, ботаничкой Олимпиадой Семеновной, сразу возникла взаимная неприязнь. Я, наотрез отказавшись идти в школу, снова засел дома. Добавил матушке головной боли, пришлось ей опять к директору школы идти, объясняться... В очередной раз встал вопрос куда меня девать. Спасла нас всех Галина Николаевна Малюшицкая. Пришла к нам в комнатку на Тверской, поговорила с мамой и взяла в свой пятый "А". Не скажу, что в новом классе сразу все стало хорошо. Новенький, дохляк, на перемене к стенке жмется. Ну его... А я к стенке жался не от хорошей жизни. Школа новая, никого не знаю, да еще моя дурацкая память на лица. Вернее, ее полное отсутствие. Отстанешь от класса и что потом? Бегать по всем кабинетам, спрашивать не тут ли мой класс сидит?

Когда мне стукнуло семь лет, из поселка Петрославянка мы переехали в двухкомнатную квартиру в доме номер 8 по улице Белы Куна. В одной комнате размещались мы с матушкой, а другую отдали слесарю ЖЭКа Ивану. Аккурат в момент нашего переезда Иван отсутствовал: взяв отпуск за свой счет, укатил в родной украинский хутор. Вернулся из отпуска не один, а с молодой супругой, Галей. Которая уже была на сносях... История стара, как мир. Иван любил другую, девушка отвечала взаимностью и все шло к свадьбе. Если бы не Галя, которая решила во что бы то ни стало окрутить Ивана. Во время очередного приезда, Галя подпоила Ваньку, благо тот на выпивку был падок. А у хмельного мужика, как известно, работает только одна голова. Та, что в штанах... Быть может, Иван и плюнул бы с высокой колоколенки на поруганную девичью честь, да только Галя умудрилась забеременеть. И молчала ровно до того момента, когда живот на нос полез и аборт делать было поздно. Тут уж Ивану деваться было некуда. В экстренном порядке пришлось оформлять внеочередной отпуск, справлять свадьбу и забирать нежеланную супругу в Ленинград. Вскоре Галя родила Ивану дочку, Оксану. В жилконторе новоиспеченному папаше пообещали выделить отдельную квартиру, как только подвернется что-то подходящее. Пока же так и ютились втроем в двенадцатиметровой комнатушке.

(вместо послесловия) Боюсь ли я смерти? Нет. Я боюсь, что не сумел заслужить того Рая, который мне однажды был показан. Давно уже, в начале девяностых, когда понял, что в Бога я все же верю. Но вот с Церковью отношения не складывались никак, потому тянул с крещением. Друг Славка тогда, помнится, умную мысль сказал: ты можешь как угодно относиться к Церкви, можешь не посещать храм. Но если веришь, то обряд посвящения пройти должен. Мысль была умная, но дураку высказана. Я продолжал ерепениться, хотя в глубине души понимал – креститься нужно. И все равно придумывал какие-то причины, отговорки... Обычно самые реалистичные, почти как кино, сны я вижу при простуде. Такие сюжеты порой "показывают", что хоть сейчас в книгу или на экран. А тут я был совершенно здоров, трезв и прочих стимуляторов мозговой деятельности не употреблял. Обычно я засыпаю довольно тяжко, но в ту ночь вырубился как по команде. И увидел потрясающей красоты сад. Даже сравнить не с чем. Попробуйте представить свой самый любимый парк или место в лесу, где вам всегда хорошо и легко. А теперь это ощущение красоты, свежести, чистоты и легкости умножьте на сто. Вот по такому саду меня водил старик в белых одеждах. Я во сне знал, что это Бог, хотя старуха Ивановна потом уверяла, что это был апостол Петр. Она-то лучше знает... Экскурсия была длинная, проснулся я поздно утром. И в ушах еще звучало тихое "Вот от этого всего ты отрекаешься"... Через год я принял крещение в Чесменской церкви Санкт-Петербурга.

Издалека начну. Честно говоря, я не очень люблю фотографироваться. Еще с детских времен, когда мотались со Славкой по городу и фотили его "Сменой-8М" окрестности Ленинграда, мне было интересно заснять дворец или фонтан, а не засветить свою морду на фоне шедевра архитектуры. Что весьма огорчало мою матушку: натащит родное дите кучу фотокарточек, а самого на них и нету... Так что изображений моей персоны в моем архиве крайне мало. Но есть в нем вот такая забавная фотография. Если кто не знает, что за головной убор, поясняю – это кипа, подарок из Израиля. Фотография сделана, если не ошибаюсь, весной 2003-го года, во время очередного конвента любителей фантастики "Интерпресскон". Предыстория такова: где-то за год до этого я чем-то помог моему хорошему, но виртуально знакомому Вадиму Сигалову. Который еще до развала Советского Союза перебрался в Израиль на постоянное место жительства. В чем конкретно заключалась моя помощь я уже не помню, да и неважно. А когда Димка заговорил об ответной услуге я, неожиданно для самого себя, попросил прислать кипу. Вадим от такой просьбы тоже слегка обалдел, потому как прекрасно знал мои религиозные убеждения. Но согласился. Стали думать, как лучше кипу из Нетаньи в Петербург переслать. А тут оказия подвернулась – в гости к Димке поехал наш общий друг из Москвы. И, поскольку фантастика была нашим общим увлечением, то его приезд на "Интерпресскон" был фактически предрешен. Оставалось только найти друг друга в пансионате, где проходил конвент, и совершить церемонию передачи кипы из рук в руки. Что, собственно, и произошло. Процесс примерки кипы на мою православную голову запечатлел для истории Олег Поль, человек в фэндоме весьма известный. Это все присказка была, теперь сказка начинается.

До кучи еще одну историю с торговлей расскажу. Было это в двухтысячном году, аккурат когда я в Апраксином дворе свою точку открыл. Обосновался на...

Был у меня в бытность мою продавцом такой случай. Наш отдел, кроме всего прочего, принимал заявки на проявку и печать пленок Kodak и FujiFilm. Место бойкое, летом от туристов и вернувшихся из отпуска питерцев отбоя не было. Нередко план продаж выполняли только на фотографиях... Приходит мадама в возрасте "слегка за тридцать" с уже проявленной пленкой, заказывает три снимка. Кто не в курсе – у кодаковских и фуджиковских пленок вдоль перфорации номера кадров проставлены, чтобы на конвертике отметить и оператору не гадать какую именно фотку клиент хочет. Мадама своей рукой проставляет галочки в квадратиках с номерами, я отдаю корешок с дежурной фразой "Завтра после одиннадцати будет готово".

Есть у меня рассказ, мое первое завершенное произведение, называется "Само собой". Этот же рассказ стал и первой моей публикацией в серьезном журнале, за что низкий поклон всем сотрудникам альманаха "Полдень. XXI век" и лично Борису Натановичу Стругацкому. Так вот, главное действующее лицо рассказа – мальчишка, эдакий современный Питер Пен. Только он как раз вырасти хочет, но не может. Впрочем, сюжет рассказа пересказывать не буду, кому надо – текст есть на сайте. А расскажу историю про то, как он был написан. Хотите – верьте, хотите – нет, а такого не взрослеющего мальчишку я встречал в Питере на протяжении лет эдак двенадцати, не меньше. Первый раз еще в конце восьмидесятых, в разгар перестройки. Обыкновенный такой пацан, лет десяти, белобрысый, явно из неблагополучной семьи... У меня довольно паршивая память на лица, а тут запомнилась мне физиономия этого мальчишки, сам не знаю почему. Где-то год он регулярно попадался мне на глаза во дворе моего дома. Потом пропал. И лет через пять я увидел его вновь – НЕ ВЫРОСШЕГО АБСОЛЮТНО! А должен был уже юношей стать...

Как-то раз хороший человек Александр Малич (тот самый, который телеведущий на 100ТВ) в твиттере обмолвился, что готовит передачу совместно с патриархом отечественного театра и телевидения Александром Аркадьевичем Белинским. Я не упустил столь удобного случая и попросил Сашу при встрече разузнать про спектакли Большого Театра кукол. Дело в том, что после внезапной кончины великого, не побоюсь этого слова, Виктора Борисовича Сударушкина некоторое время главным режиссером театра был Белинский. И именно Александр Аркадьевич сумел добиться, чтобы несколько спектаклей театра записали на пленку. Это была своеобразная дань памяти Виктору Сударушкину. К сожалению, после развала Советского Союза эти записи больше не показывали. Александр Аркадьевич совершенно не представляет, кому сейчас могут принадлежать права на телеверсии спектаклей и сохранились ли они вообще. Боюсь, что в результате многократных перефутболиваний нашего Пятого канала пленки с записями попросту размагнитили. Жаль, если так...

Сколько раз уже убеждался в правоте Конецкого: самая низкопробная литературщина и есть жизнь. Она, жизнь, закручивает такие сюжеты, что Дюма-отец от зависти бледнеет и нервно грызет кончик гусиного пера. Д’Артаньян искал своих друзей двадцать лет спустя по приказу Мазарини. Эдмон Дантес, перевоплотившись в графа Монте-Кристо, искал друзей и врагов… Я же специально никого не искал. Хотя, чего лукавить: когда готовился материал для сайта, в голове мелькнула мысль – а вдруг кто-то из нашего театра отзовется. Мысль из головы была сразу изгнана как чрезмерно фантастическая и неправдоподобная. Даже в качестве сюжета для рассказа рассматривать не стал. Напишешь, а потом со всех сторон доброжелательные критики объяснят: "Слишком у вас все надуманно. Так, батенька, в жизни не бывает". Бывает! И доказательство тому – письмо Беллы Усвяцовой-Гольдштейн, пришедшее из далекого Иерусалима.